Калягин Г.В.

 

КООПЕРАЦИЯ В ПЕРЕХОДНОЙ ЭКОНОМИКЕ: ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

 

Потенциал кооперативной собственности как института в Рос­сии в последние годы вряд ли можно назвать полностью или хотя бы в значительной степени раскрытым. Если во всем остальном мире (по крайней мере в том мире, который принято называть цивилизованным) кооперация является одной из составных час­тей экономической системы, где она «заполняет уготованную ей «нишу», обслуживая те слои населения, у которых есть потребность выхода на рынок, но которым не под силу это делать без взаимо­действия с другими носителями таких же потребностей» [Фаин Л.Е., 1996, с. 17—18], то в нашей экономике кооперация либо объявля­ется панацеей от всех бед, либо из повседневной экономической практики и посвященного ей законодательства вообще исчезает такое понятие.

Нас же интересуют, во-первых, институциональные предпо­сылки развития кооперации в переходной российской экономике (для анализа этих предпосылок будет использована трехуровневая схема исследования О. Уильямсона), во-вторых, специфические преимущества институтов кооперативной собственности в пере­ходной экономике. Но сначала нужно определить само понятие переходной экономики.

 

5.1. ПОНЯТИЕ ПЕРЕХОДНОЙ ЭКОНОМИКИ

В литературе достаточно четко прослеживаются два основных подхода к определению этого понятия. Первый, назовем его нормативным, характерен, в первую очередь, для западных экономи­стов неоклассического направления. В качестве примера приве­дем определение переходной экономики, данное американским профессором Л.Т. Гайгером: «Переходная экономика (transitional economies) — экономика, в которой осуществляется переход к эко­номической системе, где цены, формируемые под воздействием сил спроса и предложения, определяют, что производить и какие ресурсы использовать в производстве благ» [Гайгер Л.Т., 1996, с. 551]. Иными словами, в соответствии с этим определением за­дана конечная цель перехода — рыночная экономика западного типа в понимании таких экономистов, через эту цель, собственно, пе­реходная экономика и определяется. Недостатки такого определе­ния лежат на поверхности: ставя развитую экономику западного типа в качестве конечной цели, оно искусственно сужает границы исследования; в определении не учитываются возможности дос­тижения этой цели; наконец, совсем не все так просто и с самой целью — весьма спорным представляется утверждение, что совре­менная развитая экономика — это экономика, где цены во всех или в подавляющем большинстве случаев формируются игрой спроса и предложения и где, таким образом, установленные цены опре­деляют в конечном итоге процесс аллокации ресурсов.

Более того, нормативное определение переходной экономики провоцирует расширительную трактовку этого термина: под стра­нами с переходной экономикой понимаются все страны, не отно­сящиеся к числу развитых (см., в частности, [Гайгер Л.Т., 1996, с. 51-53]).

Место, занимаемое российской экономикой, в соответствии с нормативным определением — это переходная экономика нового типа, «экономика, в которой осуществляется переход от центра­лизованно-контролируемой экономической системы с высоким уровнем специализации производства и развитым централизован­ным обменом товаров и услуг к рыночной экономике» [Гайгер Л Т 1996,с.551-552]

Принципиально иной подход, назовем его позитивным, к оп­ределению понятия переходной экономики свойствен, в частно­сти, для отечественных экономистов В.В. Радаева и А.В. Бузгали-на. По словам Радаева, «переходная экономика по своей природе есть особое состояние в эволюции экономики, когда она функци­онирует именно в период перехода общества от одной историчес­кой ступени кдругой» [Радаев В.В., 1995а, с. 37—38]. С этим опре­делением связаны и основные черты переходной экономики. Этих черт Радаев выделяет пять:

1)  переходная экономика представляет собой неустойчивую
систему, т.е. если в устойчивой системе при нарушении равнове­сия происходит более или менее автоматический возврат к прежнему состоянию, то в системе неустойчивой возврат к прежнему состоянию практически невозможен: «Изменения развития в пе­реходной экономике, можно сказать, носят "безвозвратный" ха­рактер» [Радаев В.В., 1995а, с. 39];

2)  возможны качественно различные варианты достижения равновесного состояния. «Итоги развития переходной экономики могут быть варианты» [Радаев В.В., 1995а, с. 39];

3)  для переходной экономики характерны особые переходные экономические формы;

4)  противоречия переходной экономики — «это противоречия не функционирования, а развития» [Радаев В.В., 1995а, с. 39];

5)  историчность переходной экономики, причем под историч­ностью здесь имеется в виду то, что в институциональной эконо­мической традиции именуется проблемой зависимости от траектории предшествующего развития (path dependency problem).

К этой точке зрения близка точка зрения А.В. Бузгалина. Для переходной экономики, по Бузгалину, характерна «неорганичес­кая гетерогенная смесь ряда принципиально разнородных, проти­воположных экономических отношений». Поэтому и сама пере­ходная экономика «может быть охарактеризована как процесс ди­вергенции ("разбегания") этой прежде синкретичной, но при этом неорганической системы» [Бузгалин А.В., 1994, с.18]. А.В. Бузгалин выделяет три важнейших качества переходной экономики: во-первых, для нее характерен «системный кризис трансформацион­ного процесса» [Бузгалин А.В., 1994, с. 21]; во-вторых, в такой эко­номике решающее значение приобретают неэкономические факторы; в-третьих, «социально-экономическое время в переход­ной экономике течет нелинейно и небывало... быстро, а социаль­но-экономическое пространство имеет неустойчивые границы и раздробленно» [Бузгалин А.В., 1994, с. 22].

Очевидно, что позитивное определение переходной экономи­ки обладает целым рядом сравнительных преимуществ перед нор­мативным определением. Поэтому выделим основные черты переходной экономики в соответствии с таким подходом к этому феномену.

1. Для переходной экономики свойствен относительно низкий уровень доверия между людьми, что объясняется главным обра­зом несовершенством институциональной среды и отсутствием действенных механизмов контроля и защиты прав личности и прав собственности.

2.    В этих условиях оптимальными становятся краткосрочные оппортунистические стратегии (по принципу «хватай и беги»), а осуществление любых кооперативных действий (в широком смысле этого слова) сталкивается с серьезными трудностями.

3.    Совместное производство благ в переходной экономике, та­ким образом, сведено к минимуму.

4.    Средний уровень доходов населения по сравнению с устой­чивыми экономическими системами относительно низок.

 

5.2. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

РАЗВИТИЯ КООПЕРАЦИИ В ПЕРЕХОДНОЙ

ЭКОНОМИКЕ РОССИИ

В настоящем разделе будут рассмотрены институциональные предпосылки развития кооперации в российской переходной эко­номике. Для этого обратимся к трехуровневой схеме исследова­ния, предложенной О.И. Уильямсоном (рис. 5.1) (см. [Шастит-коА.Е., 1998, с. 33; Williamson O.E., 1995, р. 29]). Эта схема отражает взаимосвязи между индивидами, институциональными соглаше­ниями и институциональной средой.

Первые три типа зависимостей (выделенные на схеме) явля­ются, по Уильямсону, важнейшими, первостепенными.

В соответствии с этой схемой в данном разделе мы проанали­зируем воздействие, которое оказывают в российской переходной экономике на кооперативные институциональные соглашения мотивационные установки индивидов, институциональная среда, господствующие неформальные нормы, а также другие институ­циональные соглашения.

5.2.1. Кооперативное институциональное соглашение и поведенческие предпосылки.

Для того чтобы понять особенности поведенческих предпосы­лок сегодняшней России, вернемся еще раз к «дилемме заключен­ного» (рис. 5.2). Для классической «дилеммы заключенного» свой­ственны следующие предпосылки:

1. Игра состоит из одной партии, последняя, в свою очередь, состоит из одного хода. Применительно к более широкой ситуации эта предпосылка равнозначна предпосылке о единичной час­тоте трансакций.

2.   Ни тот, ни другой игрок не располагают информацией о по­ведении своего контрагента в прошлом в схожих ситуациях. По­этому «формирование ожиданий на основе прошлого опыта не­ возможно» [Шаститко А.Е., 1998, с. 80]. Иными словами, эта пред­посылка предполагает очень высокий уровень неопределенности.

3.   У игроков отсутствует ex ante возможность обмена инфор­мацией, что еще более увеличивает уровень неопределенности.

4.   Возможности компенсационных выплат между игроками отсутствуют (эта предпосылка в действительности представляется вырожденной).

При таких предпосылках равновесной, по Нэшу, будет страте­гия «признаваться, признаваться», хотя оптимальная стратегия, по Парето, — «не признаваться, не признаваться» (заметим, что циф­ры на рисунке означают количество лет, проведенных в заключе­нии). Иными словами, в условиях достаточно высокого уровня неопределенности и низкой частоты трансакций оптимальной стра­тегией, по Нэшу, будет стратегия, которую можно назвать оппор­тунистической. Общество, где подобные ситуации преобладают, — это Гоббсова «война всех против всех».

Основным параметром, определяющим сравнительную эффек­тивность (или неэффективность) той или иной стратегии поведе­ния в обществе, является уровень неопределенности, так как частота трансакций на макроуровне не имеет в рассматриваемом контексте решающего значения. То есть чем выше уровень не­определенности в обществе, тем более эффективной, в общем слу­чае, окажется оппортунистическая стратегия, предполагающая до­стижение краткосрочных целей, тем сложнее будет осуществить какие бы то ни было коллективные действия и тем дальше в итоге экономика этого общества окажется от оптимального, по Парето, состояния.

Как заметил Д. Порт, «при наличии слабо защищенных прав собственности, недостаточного претворения законов в жизнь, на­личия барьеров для вхождения, монополистических ограничений фирмы, стремящиеся к максимизации прибыли, склонны изби­рать краткосрочную стратегию и эксплуатировать небольшой ос­новной капитал, а также сохранять малые размеры. Самыми вы­годными занятиями становятся торговля, перераспределение или операции на черном рынке. Крупные фирмы с большим основ­ным капиталом могут существовать только под покровительством правительства, пользуясь субсидиями и тарифной защитой и вып­лачивая обществу определенную компенсацию. Такое сочетание вряд ли может способствовать эффективности производства» [Норт Д., 1997, с. 92]. Именно такая ситуация и сложилась в се­годняшней России.

Высокий и даже очень высокий уровень неопределенности, характерный для сегодняшней России, с одной стороны, вроде бы самоочевидный факт, с другой — этот факт все-таки нуждается в эмпирическом подтверждении. Косвенно и приблизительно уро­вень неопределенности можно оценить по величине доставляемых общественных благ. Поскольку научные исследования и здоровье являются едва ли не классическими общественными благами, в табл. 5.1 представлен уровень государственных расходов по этим статьям в некоторых странах.

Такое положение вещей двояко сказывается на развитии ин­ститутов кооперативной собственности. С одной стороны, высо­кая неопределенность снижает склонность к коллективным дей­ствиям и уменьшает размер предоставляемого коллективного бла­га, с другой — неопределенность отрицательно воздействует не только на кооперативные институциональные соглашения, но и на большинство других, а специфический актив кооперативов — кооперативная идеология — позволяет во многих случаях суще­ственно снизить уровень неопределенности и, тем самым, обеспе­чить институтам кооперативной собственности весьма существен­ные конкурентные преимущества.

Косвенным следствием высокой структурной неопределенности является доминирование в структуре жизненных ценностей индиви­дов ориентации на частную жизнь, а не на социум, что подтвержда­ется и социологическими исследованиями (см. [Катульский Е., 1998]). С этим также связана и исповедуемая большинством россиян эти­ка прагматизма. В идеале, подавляющее большинство опрошен

ных хотели бы «иметь высокооплачиваемую работу с низкой ин­тенсивностью труда, выполнять рутинный по содержанию труд. В процессе экономических преобразований они проявляют инте­рес в первую очередь к перераспределительным отношениям, бу­дучи в то же время мощной оппозицией техническим нововведе­ниям, требующим повышения профессионального мастерства» [Катульский Е., 1998, с. 97].

Другим следствием высокого уровня неопределенности в об­ществе является, во-первых, увеличение значения, уже сформи­ровавшихся однородных общностей, где сравнительно низки из­держки оппортунистического поведения. Не случайно, например, большинство кредитных союзов в нашей стране создается на базе уже сложившихся общностей: при давно существующих предпри­ятиях, со сложившимся трудовым коллективом, объединяют лю­дей, работающих в одной сфере (хотя и необязательно на одном предприятии). Во-вторых, высокий уровень неопределенности в обществе увеличивает роль организаторов и руководителей коопе­ративов. Авторитет руководителя служит своего рода гарантией (причем, как для аутсайдеров, так и инсайдеров) от оппортунис­тического поведения.

В целом, господствующие в сегодняшнем российском обще­стве поведенческие предпосылки нельзя назвать благоприятными для развития кооперативных институтов.

 

5.2.2. Кооперативные институциональные соглашения и институциональная среда

Роль воздействия институциональной среды на кооперативные институциональные соглашения в России трудно переоценить. Наверное, самым ярким примером такого воздействия может слу­жить деятельность старательских артелей. Остановимся коротко на истории взаимоотношений власти и золотодобытчиков.

Первые артели появились в России в 1814 г., и это не только старейший вид кооперации, но и, как показывает опыт, самый эффективный способ организации золотодобычи. Если в 1913 г. в России было добыто 61,8т золота, из которых 59% приходилось на долю артелей старателей, то к 1924 г. добыча сократилась более чем вдвое. «Причиной было резкое уменьшение числа старателей, вследствие необеспеченности заработка из-за несовершенства це­нообразования на золото и неправильной политики профорганов и финансовых органов, рассматривавших старателей как кустарей» [ТаракановскийВ.И., 1998, с. 54].

После этого правительство приняло ряд мер для исправления создавшегося положения, в частности, постановлением от 23 сен­тября 1924 г. старательский заработок был освобожден от налого­обложения. Когда же в 1938 г. правительство ввело ряд ограниче­ний на работу артелей, уровень старательской добычи золота сни­зился на 43%. В результате в 1940 г. решения 1938 г. были отменены как ошибочные.

В годы Советской власти производительность труда на госу­дарственной золотодобыче составляла 200—300 г золота в год на че­ловека, тогда как в артелях производительность в среднем состав­ляла 2—2,5кг.

Сегодня артельная золотодобыча вновь оказывается на грани исчезновения, несмотря и во многом даже благодаря введению свободных цен на золото. «Центральный банк с 15 июля 1997 г. ввел в действие временный порядок установления котировок по­купки и продажи драгметаллов: при покупке цена минус 2% от лондонского фиксинга, при продаже — плюс 2% от лондонского фиксинга за 1 г золота. С 1 октября 1997 г. Минфин РФ устано­вил цену на закупаемое Гохраном золото, равную цене лондон­ского рынка (вечерний фиксинг) на день, предшествующий оплате, минус 1% (1% — это расходы Гохрана по приему, хране­нию и реализации золота).

Коммерческие банки, ссылаясь на то, что они, купив золото у золотодобытчиков, перепродают его Центральному банку России, установили при покупке цену от минус 3% до минус 8% от лон­донской цены. Цена на лондонском рынке упала за два года на 12— 18%, а цены на материальные ресурсы за это время возросли в 1,5 раза. Потери старателей от полученных векселей и несвоевре­менной оплаты за сданное золото составили сотни миллиардов руб­лей. В то же время заметно нарастили капитал коммерческие бан­ки, и условия для этого, как ни странно, были созданы Прави­тельством и Центробанком РФ.

Следующим направлением либерализации цен рынка драгоцен­ных металлов стало заметное сокращение объема госзаказа на до­бычу золота. Гохран, в пределах средств, выделяемых бюджетом 1998 г. на покупку драгметаллов и драгкамней, принял решение закупить 60 т золота, в том числе у добывающих предприятий — 55 т. Определены недопроизводители — поставщики металла в Гос­фонд России. Из всех добывающих структур, а их порядка 400, будут задействованы 30—35. В их число включены только 6 артелей ста­рателей с общим объемом добычи 14т золота в год. Оставшиеся артели старателей с годовой добычей 45 т золота в год будут продавать его коммерческим банкам, так как Центробанк РФ, согласно действующему законодательству, не может купить это зо­лото непосредственно у недропользователей [Таракановский В. И. 1998, с. 60].

Кроме того, сумма налогов составляет для золотодобытчиков более 40% от стоимости добытого и реализованного металла. Все сказанное объясняет более чем плачевное положение с добычей российского золота и буйный расцвет полукриминальных кланов «Чечензолото» и «Ингушзолото», занимающихся в первую очередь скупкой ворованного золота. Действует тот же самый закон: рабо­тают артели — есть добыча золота, нет артелей — нет добычи.

Возникает вопрос: почему золотодобыча так сильно тяготеет к кооперативной форме организации производства? Не вдаваясь в глубокий анализ этой проблемы, можно сказать, что при других формах организации золотодобывающей отрасли возникают зап­ретительно высокие издержки спецификации и защиты прав соб­ственности, что связано с практической невозможностью осуще­ствления полноценного контроля за старателями и связанным с этим постконтрактным оппортунизмом. Едва ли не решающую роль в преодолении этой проблемы в рамках артели старателей играет кооперативная идеология.

Рассмотрим теперь в целом сегодняшние взаимоотношения российской институциональной среды с кооперативами.

В настоящее время основными федеральными документами, регулирующими деятельность кооперативов, являются: Граждан­ский кодекс Российской Федерации; Закон «О потребительской кооперации в РФ» 1992 г. (в новой редакции, принятой 11 июня 1997 г.); Федеральный закон «О производственных кооперативах» 1996 г.; Федеральный закон «О сельскохозяйственной кооперации» 1995 г. Однако, во-первых, имеющаяся законодательная база явно недостаточна, она просто не в состоянии охватить все сегодняш­ние реалии кооперативного движения России, а во-вторых, и к этой имеющейся законодательной базе у кооператоров существует мас­са претензий.

В частности, согласно ст. 116 Гражданского кодекса Российс­кой Федерации потребительские кооперативы являются некоммер­ческими организациями, однако п. 5 этой статьи содержит поло­жение о распределении доходов от предпринимательской деятель­ности между членами потребительского кооператива, что прямо противоречит Закону «О некоммерческих организациях». Более того, ст. 1 этого закона гласит, что данный закон не распространя­ется на потребительские кооперативы.

Статья 31 принятого позже Закона «О потребительской коопе­рации в Российской Федерации» относит союзы потребительских обществ к некоммерческим организациям, однако статус потре­бительских обществ в данном законе не прописан. Этот статус за­фиксирован в Примерном уставе потребительского общества, при­нятом еще позже, однако и здесь указанное выше противоречие сохранилось: с одной стороны, согласно ст. 1.3, потребительское общество является некоммерческой организацией, а с другой — в ст. 4.1 сказано, что потребительское общество имеет право распре­делять доходы между пайщиками, привлекать заемные средства, как от пайщиков, так и от иных лиц, осуществлять кредитование пайщиков. Все это не соответствует статусу некоммерческой орга­низации.

Финансовый результат, полученный потребительским коопе­ративом от предпринимательской деятельности, рассматривается законом как доход потребительского кооператива, но не как при­быль. Доходы, полученные потребительским кооперативом от предпринимательской деятельности, осуществляемой кооперати­вом в соответствии с законом и уставом, распределяются между его членами (п. 5 ст. 116 ГК РФ). Это последнее положение проти­воречит мировым традициям функционирования некоммерческих организаций. «В мировой практике статус «некоммерческих» по­лучают организации в том случае, если их деятельность направле­на на благотворительность или достижение тех или иных целей в сфере образования, здравоохранения, религии, культуры, искус­ства, спорта, коммунальной инфраструктуры» [Альштуль Г.Н., 1996, с. 67].

Нельзя согласиться и с делением кооперативов только на два основных вида, как это принято в Гражданском кодексе Российс­кой Федерации. «Практика мирового кооперативного движения выработала другой подход к подразделению кооперативов: сельс­кохозяйственные кооперативы, объединяющие сельскохозяйствен­ных товаропроизводителей; потребительские кооперативы (преимущественно в сфере торговли, снабжения, сбыта товаров и оказания услуг) кредитные (банки, общества взаимного кредито­вания); страховые; производственные, называемые также индуст­риальными или рабочими... жилищные, жилищно-строительные и др., именуемые иногда коммунальными, т.е. обслуживающие коммунальные нужды населения» [Абова Т.Е., 1996, с. 4—5]. По­добная детальная юридическая классификация позволяет избежать недоразумений, которые пока свойственны отечественному зако­нодательному регулированию кооперативного движения.

Далее, в соответствии с Законом РФ «О банках и банковской деятельности» установлено, что организационно-правовой формой кредитных учреждений могут быть только хозяйственные обще­ства. Такой подход полностью исключает создание кооперативных банков. Закон «О кредитных потребительских кооперативах граж­дан (кредитных потребительских союзах)» пять раз отклонялся Президентом РФ, причем в декабре 1999 г. был отклонен текст, предложенный самим президентом во время предыдущего откло­нения в июле 1998 г.: кредитные потребительские кооперативы граждан — это один из видов потребительской кооперации, и, сле­довательно, они являются, в соответствии с действующим в нашей стране законодательством, некоммерческими организациями.

С другой стороны, положительные изменения в институцио­нальной среде все же происходят. В качестве примера можно при­вести принятие в декабре 1995 г. Закона «О сельскохозяйственной кооперации». С этого момента развитие сельскохозяйственной кооперации в России заметно ускорилось (табл. 5.2).

 Однако, следует заметить, что приведенные цифры не могут свидетельствовать о значительных успехах в развитии сельско­хозяйственной кооперации, так как, во-первых, подавляющее большинство кооперативов убыточно (это, впрочем, касается и большинства сельскохозяйственных предприятий других форм собственности), а во-вторых, показатели развития российской сель­скохозяйственной кооперации сильно уступают аналогичным по­казателям многих развитых стран (табл. 5.3).

Можно привести еще довольно много примеров относительно благоприятного воздействия институциональной среды на разви­тие кооперативных институтов, это касается, в частности, мест­ных законов, принятых в Волгоградской и Вологодской областях (см. [Агеева Н.М., Глущенко А.В., 1998; Косуля Н., 1999]), однако в целом сложившуюся в сегодняшней России институциональную среду никак нельзя назвать благоприятствующей этому развитию.

5.2.3. Кооперативные институциональные соглашения и неформальные правила

Кооперативная форма хозяйствования признается многими исследователями (в первую очередь историками) вековой россий­ской традицией. Кооперативная собственность в России имеет сво­им началом традиционное общинное землевладение (см. [Черны­шевский Н.Г., 1948, с. 151; Лященко П.И., 1956, т.1, с. 136-137] и др.). Само слово «артель» происходит от тюркского «орта», что означает «община». В.В. Холодков описывает трансформацию об­щины в производственный кооператив следующим образом: «Об­щинное владение не представляло собой ни юридического лица, ни общей собственности в ее римской или германской формах. Для того чтобы община с целью более удобного гражданского оборота превратилась в юридическое лицо, а ее полномочные члены при этом не утратили статуса субъектов хозяйствования на принципах единогласия и круговой поруки (солидарной ответственности), она должна была стать производственным кооперативом. Поэтому об­щина, в сущности, естественным путем эволюционировала в про­изводственный кооператив, которым она во многом уже являлась. В ней сложились основные принципы трудовой этики производ­ственной кооперации как организационно-правовой формы» [Хо­лодков В.В., 1998, с. 15].

Таким образом, можно было бы говорить о благоприятном воз­действии господствующих в современном российском обществе неформальных правил на институты кооперативной собственнос­ти. В сущности, так оно и было несколько лет назад, о чем свиде­тельствует российский опыт приватизации промышленных пред­приятий: 65% работников выбрали второй вариант льгот, позво­лявший трудовому коллективу стать собственником контрольного пакета акций. Однако события последнего десятилетия изменили систему неформальных норм не в лучшую для кооперативных ин­ститутов сторону. Это связано с двумя моментами.

Во-первых, высокий уровень неопределенности и господство стратегий, предполагающих максимизацию полезности в кратко­срочном аспекте, связаны с набором неформальных правил, зат­рудняющих совместное производство благ (а кооперативная соб­ственность как раз и связана с таким их производством). Это зат­рудняет создание и функционирование кооперативов, увеличивая как издержки оппортунистического поведения внутри группы (речь идет прежде всего об издержках отлынивания), так и издержки, связанные с взаимоотношениями кооператоров с аутсайдерами.

Примером первого рода может служить невозврат займов членами кредитного союза. Пример второго рода — уже описанная выше ситуация, когда принятая одно время в нашей стране практика за­держки платежей коммерческими банками отрицательно сказы­валась на деятельности золотодобывающих артелей.

Во-вторых, кооперативные идеи воспринимаются людьми сквозь призму предыдущего опыта кооперации (и квазикоопера­ции). В этом плане самым показательным является пример разви­тия традиционной потребительской кооперации в России.

Сегодня можно констатировать едва ли не полное отсутствие потребительской кооперации в нашей стране: определенное зна­чение имеют лишь гаражные и дачные потребительские коопера­тивы, сохранившиеся с советских времен.

Классическая потребительская кооперация ассоциируется в Рос­сии с деятельностью Центросоюза. Эта организация практически не имеет никакого отношения к потребительской кооперации. Эту мысль подтверждает тот факт, что подавляющее большинство «коо­ператоров», входящих в Центросоюз, просто не знают, что они та­ковыми являются. Кроме того, каждый желающий может эмпири­ческим путем убедиться, что цены в магазинах Центросоюза РФ выше средних розничных цен, а организация торговли продолжает оставаться на крайне низком уровне. Убыток от деятельности Цен­тросоюза составил в 1995 г. 600 млрд руб., а в 1996 г. — 347 млрд руб. [Стенограмма Первой Международной конференции по проблемам производственной кооперации в России, 1996, с. 136]11.

«Фактором саморазрушения кооперативного движения стала перешедшая с прошлых лет практика управления кооперативной деятельностью по схеме: "сверху вниз", т.е. по директивам, поступающим к кооперативам от союзов, ими же созданных. Измени­лась внешняя риторика, но суть во многих случаях осталась пре­жней: руководители кооперативных союзов рассматривают себя в качестве "высшего звена", а первичные кооперативы считают "ни­зовыми" организациями» [Дахов И., 2000, с. 94].

Внешний эффект от деятельности Центросоюза заключается в том, что сама идея потребительской кооперации воспринимается в обществе через призму его практики и вполне естественно, что традиционной потребительской кооперации в России практичес­ки не существует.

Приведенный пример касается не только взаимодействия коо­перативных институциональных соглашений с господствующими в обществе неформальными нормами, но и, в первую очередь, вза­имоотношений между кооперативными соглашениями.

 

5.2.4. Влияние институциональных соглашений друг на друга

Это влияние в наших условиях выступает в трех главных фор­мах: 1) кооперация между институциональными соглашениями; 2) конкуренция; 3) производство положительных или отрицатель­ных экстерналий.

Примером кооперации институциональных соглашений может служить весьма распространенная сегодня практика создания кре­дитных союзов при предприятии. В этом случае общность людей, неизбежно возникающая при их достаточно продолжительной со­вместной работе, служит мощным институциональным ресурсом, достающимся кредитному союзу бесплатно. При отсутствии такой общности целенаправленные инвестиции в ее создание, в услови­ях низкого уровня доверия между людьми, оказались бы запрети­тельно высокими, и кредитный союз, скорее всего, не смог бы воз­никнуть.

Пример конкуренции — взаимоотношения кредитных коопе­ративов с коммерческими банками. По словам директора Научно-исследовательского института Центробанка Игоря Бубнова, в кон­курентной борьбе с банками «сельские кредитные кооперативы могут только выиграть. Их преимущество состоит в том, что они хорошо знают потребности клиентов, так как работают в среде, которую хорошо знают», а «филиалы банков, находящиеся в сель­ской местности и малых городах, привязаны к процентной поли­тике головной конторы. Если банки и выдают кредиты, то на ко­роткий срок, что не дает возможности регионам развивать малое предпринимательство. Проблема решается, если возникает локаль­ный институт» [В конкурентной борьбе с банками выиграют кре­дитные кооперативы, 1998, с. 20]. Однако сельские кредитные ко­оперативы не торопятся вытеснять коммерческие банки, и связа­но это, кроме всего прочего, с рентоориентированным поведением банков, которое, в частности, проявляется в нелегкой судьбе За­кона «О кредитных потребительских кооперативах граждан (кре­дитных потребительских союзах)» (см. ранее).

Сегодня в России практически не существует кооперации в сфере жилищного строительства. Такое положение вещей в зна­чительной степени связано с отрицательными внешними эффек­тами, создаваемыми разного рода финансовыми, инвестицион­ными, риэлтерскими и тому подобными компаниями, об оп­портунистическом поведении которых всем хорошо известно. Продемонстрируем на графике, каким образом отрицательные эктерналии снижают объем предоставляемого коллективного блага и величину потребительского излишка (рис. 5.3).

При наличии полной информации спрос на коллективное бла­го, предоставляемое потребительским кооперативом, отражает кри­вая tt, но отрицательные внешние эффекты опускают ее до поло­жения dd. Таким образом, спрос на коллективное благо по цене Рг устанавливается на уровне Qt, а совокупный потребительский из­лишек при этом равен площади треугольника dP^Z. Если бы вне­шних эффектов не существовало, спрос на коллективное благо при цене Р установился бы на уровне Qn и совокупный потребитель­ский излишек был бы равен площади треугольника £/yV.

На самом деле в рассматриваемом случае нельзя даже говорить о том, что коллективное благо будет предоставлено в объеме, рав­ном Qz, так как принятая на графике предпосылка об абсолютной делимости коллективного блага не является в действительности реалистичной.

Что касается положительных экстерналий, то примером тако­го рода взаимодействия может служить опять же создание кредит­ных союзов при предприятиях. Внешним эффектом в данном слу­чае является формирование достаточно однородной общности людей, что значительно облегчает создание кредитного союза.

Итак, хотя на развитие кооперативных институтов в России оказывают воздействие разнонаправленные институциональные факторы, но доминируют все же отрицательные. Этим и объясня­ется сравнительно слабое развитие институтов кооперативной соб­ственности в России.